Балет в кладовку не положишь: разговор с Андрисом Лиепой
В Бишкеке проходит II Международный конкурс артистов балета "Улуу-Элес". В этом году – в честь прославленной Бюбюсары Бейшеналиевой. Председатель жюри - Андрис Лиепа.
Для справки: Андрис Лиепа - Народный артист Российской Федерации, кавалер ордена Трех звезд Латвийской Республики, кавалер ордена Дягилева, лауреат международных конкурсов, обладатель Золотой медали Московского международного конкурса, обладатель Гран-при Международного конкурса артистов балета в Джэксоне, США, премьер Большого театра России и Мариинского театра Санкт-Петербурга, балетмейстер-постановщик, хореограф.
Татьяна Орлова поговорила с мастером о том, как развивать балет в небольшой стране и можно ли сохранить самобытность в эпоху глобализации.
- Балет — это невероятная дисциплина: с юных лет подчиняешь свою жизнь строгим требованиям профессии. Но не лишается ли артист чего-то очень важного — свободы, индивидуальности, возможности быть самим собой?
- Нет, наоборот. Здесь очень интересное развитие своей индивидуальности. Да, второй Плисецкой нет. Но есть Диана Вишнева, Светлана Захарова, Ульяна Лопаткина, сейчас молодежь: Алена Ковалева, Юлия Степанова. Мне кажется, мы все учимся на замечательных традициях. Мне повезло: я работал со своим отцом (Марисом Лиепой), работал с Прокофьевым Александром Александровичем, с Рудольфом Нуреевым, Владимиром Васильевым, Михаилом Барышниковым. Работал у Бежара, с Кеннетом Макмилланом. Это огромный пласт!
- Что самое сложное в передаче опыта молодежи?
- Мне кажется, молодежь должна понимать, что надо очень много трудиться. Это профессия, которая не терпит лени. То, что ты сегодня не доделал, завтра тебе аукнется на сцене – может быть, травмой, может, неудачным спектаклем. Да, не факт, что каждый спектакль должен быть удачным. Но всегда за падением должно быть возрождение, подъем. Я могу сказать, что очень важно молодежи понять, что эта профессия очень серьезная: надо быть не только танцовщиком, хорошим технически, но надо быть актером, хорошо делать грим, знать костюмы, уметь сказать, как удобно тебе, найти человека, который тебе сделает такой костюм. Вот это все и есть профессия. У нас все достигается огромным трудом – 6-8 часов в день. Чудес не бывает. Лежа на печке, стать профессионалом в балете невозможно.
- Мы живем в эпоху глобализации. Не сказывается ли она на национальных балетных школах?
- Естественно. Информация моментально разлетается. Мы сегодня открыли конкурс - весь балетный мир завтра увидит, что в Бишкеке проходит такой конкурс. Просто – откроют элементарно фотографии. Не знаю, будет ли тут трансляция онлайн, но она бы сильно помогла. Сейчас современные технологии позволяют: все конкурсы, на которых я был – в Шанхае, Нью-Йорке, Москве, – можно смотреть онлайн, наблюдать, как выступает твой ученик.
- Немного переформулирую. Речь не о масштабе информирования и возможности дистанционного участия, а о том, что глобализация стирает изюминки национальных школ, они становятся более универсальными, если такое слово корректно в данном случае…
- Мы – часть современной системы, и ее влияние, безусловно, испытываем. Наверное, какие-то национальные черты будут не такими яркими. Но будет возможность вписаться в тренды современной хореографии мировой. Все зависит, конечно, от личности. Если бы был такой человек, как Бежар, который создал свою труппу… Вот в России есть Борис Эйфман со своим лицом, который создает интересные спектакли, Акрам Хан есть замечательный. Каждый в любом случае использует какие-то национальные элементы в своих постановках. И если найдется интересный хореограф здесь, в Кыргызстане, и он окажет влияние на развитие мирового балета – я буду только приветствовать. Но, конечно, есть глобальная сеть, которая оказывает влияние на развитие всего, не только балета. Мы не можем это остановить. И молодое поколение может увидеть то, чем мы пользовались, как жили, только в музее.
- Есть ли перспективы у национальных балетных школ в мире, где доминируют крупнейшие международные театры? Могут ли они влиять на развитие балетного искусства?
- Я бы такое приветствовал только. Я вообще очень люблю народный танец. Я же три года проработал в Ташкенте, там это делается очень плодотворно. Знаю, что Алтынай Салмуратова работает в Казахстане, в Астане, очень хорошо.
- Хотела было спросить, может ли кыргызская национальная культура дать мировой хореографии что-то новое…
- Слушайте, но это вопрос такой: даст ли Господь Бог нам такого человека или нет. Вот Акрам Хан есть, и он использует национальные традиции.
Вот сможем ли найти кого-то здесь? Будем надеяться, что сможем. Я очень позитивный человек и всегда даю шанс всем развиться. Но это все тяжело, кстати.
Почему музыку не пишут для балета? Потому что не заказывают. Чайковскому музыку заказывали. Стравинскому музыку заказывали. Прокофьеву музыку заказывали. А сейчас современные балеты на современную музыку не ставятся, музыка к ним не заказывается. Это вопрос к руководству театра, и не только к нему.
- Важно ли артистам знать не только мировую историю балета, но и особенности национальной балетной школы, из которой они вышли?
- Конечно! Сюда-то я впервые приехал, еще не знаю. А вот в Узбекистане все девочки (и не только девочки, но и мальчики) знают национальный танец. Все танцуют узбекские танцы. Здесь, скорее всего, тоже. Я учился в хореографическом училище. Там отлично преподавался характерный танец. Танцевали и мазурку, и венгерский, и испанский танец, и русский…
- Что сегодня важнее для развития балета в небольшой стране: приглашать именитых постановщиков извне или формировать собственную плеяду хореографов и педагогов?
- И то, и то. В Узбекистане был какой-то момент, когда не приглашали из-за рубежа никого, пытались своими силами поднять. Но все же самый сильный, самый яркий период был в советское время – когда приезжали педагоги из Москвы, из Ленинграда. Отец мой приезжал на спектакли, репетировали. Потом был какой-то перерыв… Потом меня пригласили – и я с удовольствием проработал там три года. Поставил "Петрушку", "Шахерезаду", "Шопениану", "Баядерку", "Половецкие пляски", "Кармен-сюиту". Сейчас у них есть такой репертуар, который идет в Большом театре и в Мариинском. Вы понимаете, какой у них уровень! Не пригласили – ничего бы не было. Оптимально – когда и свое развиваешь, и приглашаешь.
- Вы бы приняли приглашение поработать здесь?
- Да с удовольствием! Я ставил спектакли в Астане, в Ташкенте, в Самаре, в Улан-Удэ, почему бы в Бишкеке не поставить? Чем он отличается? Ничем – с удовольствием поработаю с труппой.
- А выбор спектакля при этом за кем бы остался?
- Это можно обсуждать с руководством, я открыт. Могу пригласить интересного современного хореографа, с ним что-то сделать.
- Что сегодня опаснее для балета: недостаток финансирования, коммерциализация искусства или потеря зрительского интереса?
- Это все идет вкупе: если сделать спектакль, но не сделать хорошие декорации и костюмы, сложно будет его продавать. Будут люди ходить, покупать билеты и не испытывать удовлетворения… И все это загнется. Мне очень нравится выражение: все виды искусства хороши, кроме скучного. Мы не имеем права, как художник, написать картину и оставить ее, а через 100 или через 20 лет кто-то откроет склад и поймет, что это гениальная картина. У нас нет такой возможности – нам нужно быть понятыми сегодня. Мы только что делали вечер памяти Мариса (Лиепы) в Москве. Кремлевский дворец. Мы собрали 6 500 зрителей. Что нужно было сделать, чтобы зритель пошел? Я все это примерно понимаю, я это делаю. Все должно идти вкупе. Конечно, надо привлекать спонсоров, людей, которые понимают балет, любят. Сейчас меня пригласили в Омск – там есть люди, которые готовы вкладывать деньги и создавать интересные спектакли.
- Может ли балет в XXI веке оставаться искусством для всех, как в советское время, или он должен стать…
- Элитарным?
- Да.
- Ну, элиты больше нет. Это все-таки был вид искусства, который поддерживался в России царской семьей, в Англии, Испании – королевской. Сейчас это все стерлось. Но это был тот вид искусства, который не каждому тогда был доступен: люди не могли купить билеты. В советское время это было очень интересно и благородно доведено до каждого гражданина Советского Союза. Билет стоил 3 рубля 50 копеек – самый дорогой. А сейчас в театр ходит не тот, кто хочет, а тот, кто может. К сожалению. Почему мы делаем в Кремле? Потому что мы можем сделать разброс цен – от 3-5 тысяч и выше. Если нет возможности заплатить большую сумму – покупаешь за 3 тысячи и смотришь. В Большой театр все равно не попадешь.
- Что должен унести с собой зритель после хорошего балетного спектакля: восхищение мастерством, эмоциональное потрясение или желание самому что-то изменить в своей жизни?
- Я иногда использую такое сравнение: когда человек приходит на спортивное мероприятие, твоя команда проиграла или выиграла - и ты получаешь моментальный стресс, или позитивный, или нет. Когда ты приходишь на спектакль или на балет – это как будто ты пьешь коньяк: всегда есть послевкусие. И ты его вспоминаешь, у тебя теплое ощущение внутри.
И вот я бы хотел, чтобы люди снова приходили и вспоминали, какой был интересный спектакль.
Мы, например, как поступаем? Начинаем продавать билеты на следующий сразу же, как отыграли этот. Так у нас в Кремле сразу купили 800 билетов после спектакля. Мы собираем публику, которая вышла довольная со спектакля, которой так понравилось только что увиденное, что она готова посмотреть его снова, даже если через год. И я очень желал бы, чтобы у каждого театра это было.
